Приказано выжить скачать книги бесплатно

Большой архив книг в txt формате. Детективы, фантастика, фэнтези, классика, проза, поэзия - электронные книги на любой возраст и вкус!
Книга в электронном виде почти всегда лучше чем бумажная( можно записать на кпк\телефон и читать везде, Вам не надо бегать и искать редкие книги, вам не надо платить за книгу, вдруг она Вам не понравится?..), у Вас есть возможность скачать книгу бесплатно, и если она вам очень понравиться - купить бумажную версию.
   Контакты
Поиск Авторов  
   
Библиотека книг
Онлайн библиотека


Электронная библиотека .: Детективы .: Семенов, Юлиан .: Приказано выжить


Постраничное чтение книги онлайн Юлиан Семенов. Приказано выжить.txt

Скачать книгу можно по ссылке Юлиан Семенов. Приказано выжить.txt
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59
утся в России жаркие споры по поводу
буквы "ять", говорил тогда Воровский, и всем ясно, что буква эта не нужна,
она лишняя, ничего в себе не несет, тем не менее, она по-прежнему
существует, дети, не понимающие ее, получают два балла за грамматику,
плачут, страдают, а ведь вся суета мира не стоит детской слезинки,
Достоевский жестко сформулировал проблему человеческой морали... Так же и
с нигилизмом... Спорим, спорим, а к определенному выводу до сих пор не
можем прийти, хотя сделать это необходимо... Когда начинают отсчет
нигилизма с тургеневского Базарова, я не могу не восстать против этого...
В такого рода концепции есть своего рода патриотизм навыворот; люди словно
бы хотят показать, будто раньше такого в России не было, а это ошибочно.
Воровский тогда процитировал маленький отрывок, сказав, что интересно
было бы послушать соображения - чьи слова он привел; "это сделает наш
диспут более открытым, демократичным, общим".
Он тогда наизусть, певуче прочитал слова о том, что "у всех народов
бывают периоды страстной деятельности, периоды юношеского развития, когда
создаются юношеские воспоминания, поэзия и плодотворнейшие идеи; в них
источник и основание дальнейшей истории... Мы же не имеем ничего
подобного... В самом начале у нас дикое варварство, потом грубое суеверие,
затем унизительное владычество татар-завоевателей, следы которого в нашем
образе жизни не изгладились и поныне... Наши воспоминания не дальше
вчерашнего дня, мы чужды самим себе".
А потом Воровский улыбнулся своей холодной, чуть надменной улыбкой
(отец позже сказал: "Не думай, что он на самом деле надменен; он просто
таким манером прячет свою мягкость, он очень ранимый человек, хрупок, как
дитя") и - чуть откинув голову - прочитал второй отрывок:
- "Мы, русские, искони были люди смирные и умы смиренные. Так
воспитала нас наша церковь. Горе нам, если мы изменим ее мудрому учению;
ему мы обязаны своими лучшими свойствами, свойствами народными, своим
величием, своим значением в мире. Пути наши не те, по которым идут другие
народы"...
В большой комнате, где сидело тогда человек двадцать, стало шумно,
люди переговаривались, слышалось: "Белинский", "Аксаков", "Хомяков".
Воровский, покачав головою, снова улыбнулся:
- Нет, товарищи, и не Белинский, и не Аксаков. Обе цитаты взяты мною
из Чаадаева - раннего и предсмертного. Первая выдержка относится к началу
тридцатых годов, это отрывок из его знаменитого письма, за которое
мыслителя объявили безумцем; вторая - его покаянное обращение к власть
предержащим... Первое выступление было порождено горестной обидой за
Пушкина, за дух России той поры, когда все вокруг было навязано человеку:
у него не было выбора, каждый шаг его был зарегламентирован, запрещений
тьма, разрешений на мысль и поступок нет и в помине... Именно эта
ограниченность поступков, деятельности, мысли и породила нигилизм Чаадаева
- абсолютная свобода от навязываемых понятий, которые не дают развиваться
уму, обращать свой взор к неведомому... Нигилизм не есть врожденное
качество плохого человека, он есть порождение полицейщины, бюрократии,
тупых запретов... Но при этом нигилизм Чаадаева был одним из проявлений
барственности русской литературы той поры... Нигилисты - по меткому
определению славянофилов - знали, чего они не хотели, но не знали, чего
хотят... И винить Чаадаева в его барственности подобно тому, как обвинять
время за то, что оно тридцать лет терпело в России Николая Палкина... Даже
то, что тогдашние нигилисты открыто сформулировали, чего они не хотят,
было поступком, шагом на пути прогресса. Базаров был развитием новой
русской общественной мысли, но отсчет ее я начинаю не с Чаадаева, а с
Радищева, когда впервые был поставлен вопрос о подлинном понятии чести и
совести, о смысле личности в истории общества...
...Исаев часто вспоминал тот вечер в доме папы; он не сразу понял,
отчего в память так врезался Воровский, его излишне спокойная манера
говорить о наболевшем, о том, что вызывало тогда такие яростные споры
(папа грустно улыбался, когда они той ночью мыли чашки на кухне, а потом
подметали пол в большой комнате: "По-моему, я, как всегда, сделал прямо
противоположное тому, что хотел, - все еще больше рассорились, вместо того
чтобы хоть как-то замириться... Я верю, в России вот-вот произойдут
события, власть изжила самое себя, мы вернемся домой, но мы разобщены,
какая досада, боже ты мой..."). Исаев понял, отчего он так запомнил тот
вечер, значительно позже, когда начал работу в гитлеровской Германии...
Отсутствие общественной жизни, ощущение тяжелого, болотного запаха
царствовало в рейхе; либо истерика фюрера и вой толпы, либо ранняя тишина
на улицах и расфасованность людей по квартирам: ни личностей, ни чести, ни
достоинства... Прекрасный дух жаркого спора, которому он был свидетелем в
Цюрихе осенью пятнадцатого, был неким кругом спасения в первые годы его
работы в рейхе; он помнил лица спорщиков, их слова; его - чем дальше, тем
больше - потрясала у б е ж д е н н о с т ь русских социал-демократов в их
праве на поступок и мысль, угодные народу, они были готовы взять на себя
ответственность во имя того, чтобы вывести общество из нивелированной
общинной одинаковости к осознанному союзу личностей с высоким чувством
собственного достоинства, то есть чести; людей, обладающих правом на
поступок и мысль...
"Какой же я счастливый человек, - подумал он, - какие поразительные
люди дарили меня своим вниманием: Дзержинский, Кедров, Артузов, Трифонов,
Антонов-Овсеенко, Менжинский, Блюхер, Постышев, Дыбенко, Воровский,
Орджоникидзе, Свердлов, Крестинский, Карахан, Литвинов, - господи, кому
еще выпадало такое счастье в жизни?! Это как спасение, как отдых в дороге,
как сон во время болезни, что я вспомнил их и они оказались рядом со
мной... Ну почему я так явственно всех их увидел именно сейчас, когда это
так нужно мне, когда это спасение?.. Я снова вспомнил все это оттого, что
Ойген сказал про нигилизм, - понял Штирлиц. - Как странно: посыл зла
рождает в тебе добро, неужели и это тоже закономерно?"
Он снова ощутил в себе часы, а значит, ожидание. Он не мог более
ждать, это страшное чувство разрывало его мозг, плющило тело, сковывало
движения, рождало тоску...
"Наши успеют, - сказал он себе, - обязательно успеют, только не думай
об этом постоянно, переключись на что-нибудь... А на что мне
переключаться? Альтернатива безысходна: если наши не войдут сюда - меня
убьют. И все. Обидно, - подумал он, - потому что я относился к числу тех
немногих, живших все эти годы в Германии, но вне т о й Германии... Я
поэтому точнее многих понимаю ее, а ее необходимо понять, чтобы рассказать
правду о том, какой она была, - это необходимо для будущих поколений
немцев... Странное ощущение было даровано мне все эти годы: быть в стране,
но ощущать себя вне этой данности и понимать, что такая данность не может
быть долговечной... Кто-то верно говорил, что Леонардо да Винчи в своей
работе соприкасался со следующим столетием, потому что его ничто не
связывало с микеланджеловским идеалом формы: он искал смысл прекрасного в
анатомии, а не во внешней пластике... Он был первым импрессионистом,
оттого что отрекся от телесных границ формы, чтобы понять суть
пространства... Леонардо искал не тело, а жизнь... Правильно, Максим, -
похвалил он себя, - продолжай хитрить, думай про то, о чем тебе интересно
думать, ты ведь все эти годы был лишен права слова, ты обязан был не
просто молчать, это бы полбеды, тебе здесь приходилось говорить, и ты
должен был говорить то, во что ты не верил, ты обязан был повторять такие
слова, которые ненавидел, порою тебе хотелось закричать от ярости, но ты
умел сдерживать себя, потому что любой поступок обязан быть
целесообразным, иначе это каприз, никакой пользы делу, невыдержанность,
неумение ждать, веруя... Ну вот, снова ты пришел к этому треклятому слову
"ж д а т ь"... А что я могу поделать, если оно сейчас клокочет во мне? Я
же человек, понятие "предел" присуще мне, как и всем людям, что я, лучше
других?"
- Вилли! - крикнул он. - Отведите меня в туалет!
Пришел Вилли, снял наручники, вывел из комнаты. Когда проходили по
коридору - длинному, п у т а н о м у, как и во всех старых берлинских
квартирах, мимо дверей, обитых красной кожей, Штирлиц слышал голоса людей,
которые быстро, перебивая друг друга, диктовали машинисткам, и из этой
путаницы он явственно выделил знакомый голос штурмбанфюрера Гешке из
личной референтуры Мюллера:
- Поскольку бывший французский министр Рейно окружен теперь почетом,
как жертва так называемого нацизма, - р у б и л Гешке, вкладывая в
интонацию свое отношение к тексту, - следует учитывать, что его секретарь,
весьма близкая ему Мадлен Кузо, была завербована вторым отделом абвера и
давала не только весьма ценную информацию о связях ряда членов семьи
арестованного министра, но и выполняла оперативные поручения;
следовательно, мы имеем возможность в будущем подойти к ней, заставив...
- Тише! - крикнул Вилли. - Я веду арестованного! Прекратить работу!
- Думаете, смогу убежать? - поинтересовался Штирлиц. - Боитесь, что
открою французам ваши тайны?
- Убежать не сможешь... А вот если тебя отпустит группенфюрер...
- Думаешь - может?
- Как только придет ответ из твоего Центра - отпустит.
- Зачем же тогда держать меня в наручниках?
- Так ведь ответ еще не пришел... А придет - тебе не с руки бежать,
русские расстреливают тех, кто начал на нас работать... Станешь, как
бездомный песик, ластиться к ноге нового хозяина...
Штирлиц вошел в туалет, прислонился спиной к двери, быстро разорвал
то место в подкладке, где постоянно хранил кусочек лезвия золингенской
бритвы, сжал ее большим и указательным пальцами, ощутив звенящую
податливость металла, и спросил себя: "Ну что, Максим, пора? Говорят,
кровь сойдет через пять минут, в голове будет шуметь, и начнется тихая,
блаженная слабость, а потом не станет ни Мюллера, ни Ойгена, ни Вилли, ни
всех этих мерзавцев, которые в тихих комнатах, несмотря на то что им
пришел конец, затевают отвратительную гнусность, впрок готовят кадры
изменников... Или просто слабых людей, которые в какую-то минуту не смогли
проявить твердость духа... А отчего же ты малодушничаешь? Уйти, выпустив
себе кровь, страшно, конечно, но это легче, чем держаться до конца... Тебе
ведь приказано выжить, а ты намерился убить себя... Вправе ли ты
распоряжаться собою? Я не вправе, и мне очень страшно это делать, потому
что я ведь и не жил вовсе, я только делал работу, двигался сквозь время и
пространство, не принадлежал себе, а мне так мечталось п о ж и т ь те
годы, что отпущены, я так мечтал побыть вместе с Сашенькой и Санькой... Но
я знаю, что р а б о т у Мюллера нельзя выдержать: они сломают меня или я
сойду с ума; как это у Пушкина: не дай мне бог сойти с ума, нет, лучше
посох и сума... Что тогда? Существовать сломанным психопатом с
отсутствующими глазами? Без памяти и мечты, просто-напросто отправляя
естественные потребности, как животное, с которым врачи экспериментировали
в той лаборатории, где изучают тайну мозга? А еще страшнее предать...
Говорят, он предал Родину... Неверно, нельзя разделять себя и Родину,
предательство Родины - это в первую голову измена самому себе..."
- Штирлиц! - сказал Вилли. - Почему ты ничего не делаешь?
- Собираюсь с мыслями, - ответил Штирлиц и быстро сунул бритву в
карман. - Ты подглядываешь?
- Я слышу.
- Я не могу сразу, - усмехнулся Штирлиц. - Вы ж не даете мне сидеть
или ходить, а когда человек лежит, у него плохо работают почки.
Вилли распахнул дверь:
- Ну что ж, стой, я буду за тобой глядеть.
- Но ведь секретарши могут выйти.
- Ну и что? Они - наши, им не привыкать...
- А если мне нужно по большой нужде?
Вилли вдруг прищурился, глаза его сделались как щелочки:
- Ты почему такой бледный? Открой рот!
- У меня нет яда, - ответил Штирлиц. - И потом цианистый калий
убивает в долю секунды...
- Открой рот! - повторил Вилли и быстрым, каким-то рысьим движением
ударил Штирлица по подбородку так, что рот открылся сам собою. - Высунь
язык!
Штирлиц послушно высунул язык, спросив:
- Желтый? Сильно обложило?
- Розовый, как у младенца... Зачем ты попросился? Ведь не хочешь...
Пошли обратно.
- Как скажешь. Все равно через час попрошусь снова.
- Не поведу. Тебя можно водить только три раза в сутки. Терпи.
...Когда Вилли вел его назад, в комнату, Штирлиц успел услышать
несколько слов. В голову ахающе ударила фамилия маршала Говорова. Он не
успел понять всего, что говорилось об отце военачальника, потому что Вилли
снова гаркнул:
- Прекратить работу! Я иду не один!
В комнате он надел на руки Штирлица наручники, прикрепил левую ногу к
кушетке и достал из горки бутылку французского коньяка.
"Наверняка возьмет толстый стакан, - подумал Штирлиц. - Маленькая
красивая хрупкая коньячная рюмка противоречит его внутреннему строю. Ну,
Вилли, бери стакан, выпей от души, скотина..."
Однако Вилли взял именно коньячную рюмку, п л е с н у л в нее, как и
положено, на донышко, погрел хрусталь в ладонях, понюхал, мечтательно
улыбнулся:
- Пахнет Ямайкой.
"Ах да, он ведь работал в консульстве, - вспомнил Штирлиц. - И
все-таки странно: здесь, когда он не на приеме, а сам с собой, он должен
был выпить коньяк из толстого хрустального стакана..."
...Несколько снарядов разорвались где-то неподалеку. Канонада,
которая доносилась постоянно с востока, а пото
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59



Бесплатно скачать книги в txt Вы можете тут,с нашей электронной библиотеки:)
Все материалы предоставлены исключительно для ознакомительных целей и защищены авторским правом. Если вы являетесь автором книги и против ее размещение на данном сайте, обратитесь к администратору.