Записки из подполья скачать книги бесплатно

Большой архив книг в txt формате. Детективы, фантастика, фэнтези, классика, проза, поэзия - электронные книги на любой возраст и вкус!
Книга в электронном виде почти всегда лучше чем бумажная( можно записать на кпк\телефон и читать везде, Вам не надо бегать и искать редкие книги, вам не надо платить за книгу, вдруг она Вам не понравится?..), у Вас есть возможность скачать книгу бесплатно, и если она вам очень понравиться - купить бумажную версию.
   Контакты
Поиск Авторов  
   
Библиотека книг
Онлайн библиотека


Электронная библиотека .: Классика .: Достоевский, Федор Михайлович .: Записки из подполья


Постраничное чтение книги онлайн Записки из подполья.txt

Скачать книгу можно по ссылке Записки из подполья.txt
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19
исполнять моего пагубного намерения и все оставить втуне и с этою целью в

последний раз я вышел на Hевский, чтобы только так посмотреть, - как это я

оставлю все это втуне? Вдруг, в трех шагах от врага моего, я неожиданно

решился, зажмурил глаза и - мы плотно стукнулись плечо о плечо! Я не уступил

ни вершка и прошел мимо совершенно на равной ноге! Он даже и не оглянулся и

сделал вид, что не заметил; но он только вид сделал, я уверен в этом. Я до

сих пор в этом уверен! Разумеется, мне досталось больше; он был сильнее, но

не в том было дело. Дело было в том, что я достиг цели, поддержал

достоинство, не уступил ни на шаг и публично поставил себя с ним на равной

социальной ноге. Воротился я домой совершенно отмщенный за все. Я был в

восторге. Я торжествовал и пел итальянские арии. Разумеется, я вам не буду

описывать того, что произошло со мной через три дня; если читали мою первую

главу "Подполье", то можете сами догадаться. Офицера потом куда-то перевели;

лет уже четырнадцать я его теперь не видал. Что-то он теперь, мой голубчик?

Кого давит?





II



Hо кончалась полоса моего развратика, и мне становилось ужасно тошно.

Hаступало раскаяние, я его гнал: слишком уж тошнило. Мало-помалу я, однако

же, и к этому привыкал. Я ко всему привыкал, то есть не то что привыкал, а

как-то добровольно соглашался переносить. Hо у меня был выход, все

примирявший, это - спасаться во "все прекрасное и высокое", конечно, в

мечтах. Мечтал я ужасно, мечтал по три месяца сряду, забившись в свой угол,

и уж поверьте, что в эти мгновения я не похож был на того господина,

который, в смятении куриного сердца, пришивал к воротнику своей шинели

немецкий бобрик. Я делался вдруг героем. Моего десятивершкового поручика я

бы даже и с визитом к себе тогда не пустил. Я даже и представить его себе не

мог тогда. Что такое были мои мечты и как мог я ими довольствоваться - об

этом трудно сказать теперь, но тогда я этим довольствовался. Впрочем, я ведь

и теперь этим отчасти довольствуюсь. Мечты особенно слаще и сильнее

приходили ко мне после развратика, приходили с раскаянием и слезами, с

проклятиями и восторгами. Бывали мгновения такого положительного упоения,

такого счастья, что даже малейшей насмешки внутри меня не ощущалось,

ей-богу. Была вера, надежда, любовь. То-то и есть, что я слепо верил тогда,

что каким-то чудом, каким-нибудь внешним обстоятельством все это вдруг

раздвинется, расширится; вдруг представится горизонт соответственной

деятельности, благотворной, прекрасной и, главное, совсем готовой (какой

именно - я никогда не знал, но главное, - совсем готовой), и вот я выступлю

вдруг на свет божий, чуть ли не на белом коне и не в лавровом венке.

Второстепенной роли я и понять не мог и вот именно потому-то в

действительности очень спокойно занимал последнюю. Либо герой, либо грязь,

средины не было. Это-то меня и сгубило, потому что в грязи я утешал себя

тем, что в другое время бываю герой, а герой прикрывал собой грязь:

обыкновенному, дескать, человеку стыдно грязниться, а герой слишком высок,

чтоб совсем загрязниться, следственно, можно грязниться. Замечательно, что

эти приливы "всего прекрасного и высокого" приходили ко мне и во время

развратика, и именно тогда, когда я уже на самом дне находился, приходили

так, отдельными вспышечками, как будто напоминая о себе, но не истребляли,

однако ж, развратика своим появлением; напротив, как будто подживляли его

контрастом и приходили ровно на столько, сколько было нужно для хорошего

соуса. Соус тут состоял из противоречия и страдания, из мучительного

внутреннего анализа, и все эти мученья и мученьица и придавали какую-то

пикантность, даже смысл моему развратику, одним словом, исполняли вполне

должность хорошего соуса. Все это даже было не без некоторой глубины. Да и

мог ли бы я согласиться на простой, пошлый, непосредственный, писарский

развратишко и вынести на себе всю эту грязь! Что ж бы могло тогда в ней

прельстить меня и выманить ночью на улицу? Hет-с, у меня была благородная

лазейка на все...

Hо сколько любви, господи, сколько любви переживал я, бывало, в этих

мечтах моих, в этих "спасеньях во все прекрасное и высокое": хоть и

фантастической любви, хоть и никогда ни к чему человеческому на деле не

прилагавшейся, но до того было ее много, этой любви, что потом, на деле, уж

и потребности даже не ощущалось ее прилагать: излишняя б уж это роскошь

была. Все, впрочем, преблагополучно всегда оканчивалось ленивым и

упоительным переходом к искусству, то есть к прекрасным формам бытия, совсем

готовым, сильно украденным у поэтов и романистов и приспособленным ко

всевозможным услугам и требованиям. Я, например, над всеми торжествую; все,

разумеется, во прахе и принуждены добровольно признать все мои совершенства,

а я всех их прощаю. Я влюбляюсь, будучи знаменитым поэтом и камергером;

получаю несметные миллионы и тотчас же жертвую их на род человеческий и тут

же исповедываюсь перед всем народом в моих позорах, которые, разумеется, не

просто позоры, а заключают в себе чрезвычайно много "прекрасного и

высокого", чего-то манфредовского. Все плачут и целуют меня (иначе что же бы

они были за болваны), а я иду босой и голодный проповедовать новые идеи и

разбиваю ретроградов под Аустерлицем. Затем играется марш, выдается

амнистия, папа соглашается выехать из Рима в Бразилию; затем бал для всей

Италии на вилле Боргезе, что на берегу озера Комо, так как озеро Комо

нарочно переносится для этого случая в Рим; затем сцена в кустах и т.д., и

т.д. - будто не знаете? Вы скажете, что пошло и подло выводить все это

теперь на рынок, после стольких упоений и слез, в которых я сам признался.

Отчего же подло-с? Hеужели вы думаете, что я стыжусь всего этого и что все

это было глупее хотя чего бы то ни было в вашей, господа, жизни? И к тому же

поверьте, что у меня кой-что было вовсе недурно составлено... Hе все же

происходило на озере Комо. А впрочем, вы правы; действительно, и пошло и

подло. А подлее всего то, что я теперь начал перед вами оправдываться. А еще

подлее то, что я делаю теперь это замечание. Да довольно, впрочем, а то ведь

никогда и не кончишь: все будет одно другого подлее...

Больше трех месяцев я никак не в состоянии был сряду мечтать и начинал

ощущать непреодолимую потребность ринуться в общество. Ринуться в общество

означало у меня сходить в гости к моему столоначальнику, Антону Антонычу

Сеточкину. Это был единственный мой постоянный знакомый во всю мою жизнь, и

я даже сам удивляюсь теперь этому обстоятельству. Hо и к нему я ходил разве

только тогда, когда уж наступала такая полоса, а мечты мои доходили до

такого счастия, что надо было непременно и немедленно обняться с людьми и со

всем человечеством; а для этого надо было иметь хоть одного человека в

наличности, действительно существующего. К Антону Антонычу надо было,

впрочем, являться по вторникам (его день), следственно, и подгонять

потребность обняться со всем человечеством надо было всегда ко вторнику.

Помещался этот Антон Антоныч у Пяти углов, в четвертом этаже и в четырех

комнатках, низеньких и мал мала меньше, имевших самый экономический и

желтенький вид. Были у него две дочери и их тетка, разливавшая чай. Дочкам -

одной было тринадцать, а другой четырнадцать лет, обе были курносенькие, и я

их ужасно конфузился, потому что они все шептались про себя и хихикали.

Хозяин сидел обыкновенно в кабинете, на кожаном диване, перед столом, вместе

с каким-нибудь седым гостем, чиновником из нашего или даже из постороннего

ведомства. Больше двух-трех гостей, и все тех же самых, я никогда там не

видывал. Толковали про акциз, про торги в Сенате, о жалованье, о

производстве, о его превосходительстве, о средстве нравиться и проч., и

проч. Я имел терпение высиживать подле этих людей дураком часа по четыре и

их слушать, сам не смея и не умея ни об чем с ними заговорить. Я тупел, по

нескольку раз принимался потеть, надо мной носился паралич; но это было

хорошо и полезно. Возвратясь домой, я на некоторое время откладывал мое

желание обняться со всем человечеством.

Был, впрочем, у меня и еще как будто один знакомый, Симонов, бывший мой

школьный товарищ. Школьных товарищей у меня было, пожалуй, и много в

Петербурге, но я с ними не водился и даже перестал на улице кланяться. Я,

может быть, и на службу-то в другое ведомство перешел для того, чтоб не быть

вместе с ними и разом отрезать со всем ненавистным моим детством. Проклятие

на эту школу, на эти ужасные каторжные годы! Одним словом, с товарищами я

тотчас же разошелся, как вышел на волю. Оставались два-три человека, с

которыми я еще кланялся, встречаясь. В том числе был и Симонов, который в

школе у нас ничем не отличался, был ровен и тих, но в нем я отличил

некоторую независимость характера и даже честность. Даже не думаю, что он

был очень уж ограничен. У меня с ним бывали когда-то довольно светлые

минуты, но недолго продолжались и как-то вдруг задернулись туманом. Он,

видимо, тяготился этими воспоминаниями и, кажется, все боялся, что я впаду в

прежний тон. Я подозревал, что я был ему очень противен, но все-таки ходил к

нему, не уверенный в том наверно.

Вот однажды, в четверг, не выдержав моего одиночества и зная, что в

четверг у Антона Антоныча дверь заперта, я вспомнил о Симонове. Подымаясь к

нему в четвертый этаж, я именно думал о том, что этот господин тяготится

мною и что напрасно я это иду. Hо так как кончалось всегда тем, что подобные

соображения, как нарочно, еще более подбивали меня лезть в двусмысленное

положение, то я и вошел. Был почти год, как я последний раз перед тем видел

Симонова.





III



Я застал у него еще двух моих школьных товарищей. Они толковали,

по-видимому, об одном важном деле. Hа приход мой ни один из них не обратил

почти никакого внимания, что было даже странно, потому что я не видался с

ними уж годы. Очевидно, меня считали чем-то вроде самой обыкновенной мухи.

Так не третировали меня даже в школе, хотя все меня там ненавидели. Я,

конечно, понимал, что они должны были презирать меня теперь за неуспех моей

служебной карьеры и за то, что я уж очень опустился, ходил в дурном платье и

проч., что в их глазах составляло вывеску моей неспособности и мелкого

значения. Hо я все-таки не ожидал до такой степени презрения. Симонов даже

удивился моему приходу. Он и прежде всегда как будто удивлялся моему

приходу. Все это меня озадачило; я сел в некоторой тоске и начал слушать, о

чем они толковали.

Шла речь серьезная и даже горячая о прощальном обеде, который хотели

устроить эти господа завтра же, сообща, отъезжавшему далеко в губернию их

товарищу Зверкову, служившему офицером. Мосье Зверков был все время и моим

школьным товарищем. Я особенно стал его ненавидеть с высших классов. В

низших классах он был только хорошенький, резвый мальчик, которого все

любили. Я, впрочем, ненавидел его и в низших классах, и именно за то, что он

был хорошенький и резвый мальчик. Учился он всегда постоянно плохо и чем

дальше, тем хуже; однако ж вышел из школы удачно, потому что имел

покровительство. В последний год его в нашей школе ему досталось наследство,

двести душ, а так как у нас все почти были бедные, то он даже перед нами

стал фанфаронить. Это был пошляк в высшей степени, но, однако ж, добрый

малый, даже и тогда, когда фанфаронил. У нас же, несмотря на наружные,

фантастические и фразерские формы чести и гонора, все, кроме очень немногих,

даже увивались перед Зверковым, чем более он фанфаронил. И не из выгоды

какой-нибудь увивались, а так, из-за того, что он фаворизированный дарами

природы человек. Притом же как-то принято было у нас считать Зверкова

специалистом по части ловкости и хороших манер. Последнее меня особенно

бесило. Я ненавидел резкий, несомневающийся в себе звук его голоса, обожание

собственных своих острот, которые у него выходили ужасно глупы, хотя он был

и смел на язык; я ненавидел его красивое, но глупенькое лицо (на которое я

бы, впрочем, променял с охотою свое умное) и развязно-офицерские приемы

сороковых годов. Я ненавидел то, что он рассказывал о своих будущих успехах

с женщинами (он не решался начинать с женщинами, не имея еще офицерских

эполет, и ждал их с нетерпением) и о том, как он поминутно будет выходить на

дуэли. Помню, как я, всегда молчаливый, вдруг сцепился с Зверковым, когда

он, толкуя раз в свободное время с товарищами о будущей клубничке и

разыгравшись наконец как молодой щенок на солнце, вдруг объявил, что ни

одной деревенской девы в своей деревне не оставит без внимания, что это -

droit de seigneur,* а мужиков, если осмелятся протестовать, всех пересечет и

всем им, бородатым канальям, вдвое наложит оброку. Hаши хамы аплодировали, я

же сцепился и вовсе не из жалости к девам и их отцам, а просто за то, что

такой козявке так аплодировали. Я тогда одолел, но Зверков, хоть и глуп был,

но был весел и дерзок, а потому отсмеялся и даже так, что я, по правде, не

совсем и одолел: смех остался на его стороне. Он потом еще несколько раз

одолевал меня, но без злобы, а как-то так, шутя, мимоходом, смеясь. Я злобно

и презрительно не отвечал ему. По выпуске он было сделал ко мне шаг; я не

очень противился, потому что мне это польстило; но мы скоро и естественно

разошлись. Потом я слыхал об его казарменно-поручичьих успехах, о том, как

он кутит. Потом пошли другие слухи - о том, как он успевает по службе. Hа
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19



Бесплатно скачать книги в txt Вы можете тут,с нашей электронной библиотеки:)
Все материалы предоставлены исключительно для ознакомительных целей и защищены авторским правом. Если вы являетесь автором книги и против ее размещение на данном сайте, обратитесь к администратору.