Том 2 скачать книги бесплатно

Большой архив книг в txt формате. Детективы, фантастика, фэнтези, классика, проза, поэзия - электронные книги на любой возраст и вкус!
Книга в электронном виде почти всегда лучше чем бумажная( можно записать на кпк\телефон и читать везде, Вам не надо бегать и искать редкие книги, вам не надо платить за книгу, вдруг она Вам не понравится?..), у Вас есть возможность скачать книгу бесплатно, и если она вам очень понравиться - купить бумажную версию.
   Контакты
Поиск Авторов  
   
Библиотека книг
Онлайн библиотека


Электронная библиотека .: Поэзия .: Губерман, Игорь .: Том 2


Постраничное чтение книги онлайн Гарики на каждый день. Том 2.txt

Скачать книгу можно по ссылке Гарики на каждый день. Том 2.txt
1
Игорь Губерман. Гарики на каждый день. Том 2



---------------------------------------------------------------

© Copyright Igor Guberman

---------------------------------------------------------------



* ТОМ II *



НЕ В СИЛАХ ЖИТЬ Я КОЛЛЕКТИВНО:

ПО ВОЛЕ ТЯГОСТНОГО РОКА

МНЕ С ИДИОТАМИ - ПРОТИВНО,

А СРЕДИ УМНЫХ - ОДИНОКО.

ЖИВЯ ЛЕГКО И СИРОТЛИВО,

БЛАЖЕН, КАК ПАЛЬМА НА БОЛОТЕ,

ЕВРЕЙ СЛАВЯНСКОГО РАЗЛИВА,

АНТИСЕМИТ БЕЗ КРАЙНЕЙ ПЛОТИ.



I. Вот женщина: она грустит, что зеркало ее толстит.



Кто ищет истину, держись

у парадокса на краю;

вот женщины: дают нам жизнь,

а после жить нам не дают.



Добро со злом природой смешаны,

как тьма ночей со светом дней;

чем больше ангельского в женщине,

тем гуще дьявольского в ней.



Кичились майские красотки

надменной грацией своей;

дохнул октябрь - и стали тетки,

тела давно минувших дней.



Все переменилось бы кругом,

если бы везде вокруг и рядом

женщины раскинули умом,

как сейчас раскидывают задом.



Ум хорош, но мучает и сушит,

и совсем ненадобен порой;

женщина имеет плоть и душу,

думая то первой, то второй.



Послабленье народу вредит,

ухудшаются нравы столичные,

одеваются девки в кредит,

раздеваются за наличные.



Ключ к женщине - восторг и фимиам,

ей больше ничего от нас не надо,

и стоит нам упасть к ее ногам,

как женщина, вздохнув, ложится рядом.



У женщин юбки все короче;

коленных чашечек стриптиз

напоминает ближе к ночи,

что существует весь сервиз.



Трепещет юной девы сердце

над платьев красочными кучами:

во что одеться, чтоб раздеться

как можно счастливей при случае?



Вот женщину я обнимаю,

она ко мне льнет, пламенея,

а Ева, я вдруг понимаю,

и яблоко съела, и змея.



Мы дарим женщине цветы,

звезду с небес, круженье бала,

и переходим с ней на ты,

а после дарим очень мало.



В мужчине ум - решающая ценность

и сила - чтоб играла и кипела,

а в женщине пленяет нас душевность

и многие другие части тела.



Плевать нам на украденные вещи,

пускай их даже сдернут прямо с тела,

бандиты омерзительны для женщин

за то, что раздевают их без дела.



Бабы одеваются сейчас,

помня, что слыхали от подружек:

цель наряда женщины - показ,

что и без него она не хуже.



Одна из тайн той женской прелести,

что не видна для них самих -

в неясном, смутном, слитном шелесте

тепла, клубящегося в них.



Ах, ветер времени зловещий,

причина множества кручин!

Ты изменяешь форму женщин

и содержание мужчин.



Все нежней и сладостней мужчины,

женщины все тверже и железней;

скоро в мужиках не без причины

женские объявятся болезни.



Всегда мне было интересно,

как поразительно греховно

духовность женщины - телесна,

а тело - дьявольски духовно.



Процесс эмансипации не сложен

и мною наблюдался много раз:

везде, где быть мужчиной мы не можем,

подруги ускользают из-под нас.



Мы шли до края и за край

и в риске и в чаду,

и все, с кем мы знавали рай,

нам встретятся в аду.



Суров к подругам возраста мороз,

выстуживают нежность ветры дней,

слетают лепестки с увядших роз,

и сделались шипы на них видней.



Природа женская лиха

и много мужеской сильней,

но что у бабы вне греха,

то от лукавого у ней.



КАК СОЛОМОН О РОЗЕ



Под грудой книг и словарей,

грызя премудрости гранит,

вдруг забываешь, что еврей:

но в дверь действительность звонит.



Такой уже ты дряхлый и больной,

трясешься, как разбитая телега,

- На что ты копишь деньги, старый Ной?

- На глупости. На доски для ковчега.



Никто, на зависть прочим нациям,

берущим силой и железом,

не склонен к тонким операциям

как те, кто тщательно обрезан.



В природе русской флер печали

висит меж кущами ветвей;

о ней не раз еще ночами

вздохнет уехавший еврей.



Я сын того таинственного племени,

не знавшего к себе любовь и жалость,

которое горело в каждом пламени

и сызнова из пепла возрождалось.



Мы всюду на чужбине, и когда

какая ни случится непогода,

удвоена еврейская беда

бедою приютившего народа.



Везде одинаков Господень посев,

и врут нам о разнице наций

все люди - евреи, и просто не все

нашли пока смелость признаться.



За года, что ничуть я не числю утратой,

за кромешного рабства глухие года

столько русской земли накопал я лопатой,

что частицу души в ней зарыл навсегда.



У времени густой вокзальный запах,

и в будущем объявятся следы:

история, таясь на мягких лапах,

народ мой уводила от беды.



Живым дыханьем фразу грей,

и не гони в тираж халтуру;

сегодня только тот еврей,

кто теплит русскую культуру.



Кто умер, кто замкнулся, кто уехал;

брожу один по лесу без деревьев,

и мне не отвечает даже эхо -

наверно, тоже было из евреев.



В домах родильных вылезают

все одинаково на свет,

но те, кого не обрезают,

поступят в университет.



За долгие столетия, что длится

кромешная резня в земном раю,

мы славно научились веселиться

у рва на шевелящемся краю.



Сегодняшний день лишь со временем

откроет свой смысл и цену;

Москва истекает евреями

через отверстую Вену.



Век за веком роскошными бреднями

обставляли погибель еврея;

а века были так себе, средние,

дальше стало гораздо новее.



По спирту родственность имея,

коньяк не красит вкус портвейну,

еврей-дурак не стал умнее

от соплеменности Эйнштейну.



За все на евреев найдется судья.

За живость. За ум. За сутулость.

За то, что еврейка стреляла в вождя.

За то, что она промахнулась.



Русский климат в русском поле

для жидов, видать, с руки:

сколько мы их не пололи,

все цветут - как васильки.



Если надо - язык суахили,

сложный звуком и словом обильный,

чисто выучат внуки Рахили

и фольклор сочинят суахильный.



При всей нехватке козырей

в моем пред Господом ответе,

весом один: я был еврей

в такое время на планете.



Без выкрутасов и затей,

но доводя до класса экстра,

мы тихо делали детей,

готовых сразу же на экспорт.



Влияли слова Моисея на встречного,

разумное с добрым и вечное сея,

и в пользу разумного, доброго, вечного

не верила только жена Моисея.



Пока мыслителей тревожит,

меня волнует и смешит,

что без России жить не может

на белом свете русский жид.



Прощай, Россия, и прости,

я встречу смерть уже в разлуке -

от пули, голода, тоски,

но не от мерзости и скуки.



Люблю листки календарей,

где знаменитых жизней даты:

то здесь, то там живал еврей,

случайно выживший когда-то.



Еврей у всех на виду,

еврей у судьбы на краю

упрямо дудит в дуду

обрезанную свою.



Отца родного не жалея,

когда дошло до словопрения,

в любом вопросе два еврея

имеют три несхожих мнения.



Если к Богу допустят еврея -

что он скажет, вошедши с приветом?

- Да, я жил в интересное время,

но совсем не просил я об этом.



Когда народы, распри позабыв,

в единую семью соединятся,

немедля обнаружится мотив

сугубого вреда одной из наций.



Еврейство - очень странный организм,

питающийся духом ядовитым,

еврею даже антисемитизм

нужнее, чем еврей - антисемитам.



Евреям придется жестоко платить

за то, что посмели когда-то

дух русского бунта собой воплотить

размашистей старшего брата.



В годы, обагренные закатом,

неопровержимее всего

делает еврея виноватым

факт существования его.



Не золото растить, сажая медь,

не выдумки выщелкивать с пера,

а в гибельном пространстве уцелеть -

извечная еврейская игра.



Сквозь королей и фараонов,

вождей, султанов и царей,

оплакав смерти миллионов,

идет со скрипочкой еврей.



За стойкость в безумной судьбе,

за смех, за азарт, за движение -

еврей вызывает к себе

лютое уважение.



Я еврея в себе убивал,

дух еврейства себе запретил,

а когда сокрушил наповал,

то евреем себя ощутил.



II. Не стесняйся, пьяница, носа своего, он ведь с нашим знаменем цвета одного



Живя в загадочной отчизне,

из ночи в день десятки лет

мы пьем за русский образ жизни,

где образ есть, а жизни нет.



Понять без главного нельзя

твоей сплоченности, Россия;

своя у каждого стезя,

одна у всех анестезия.



Не мучась совестью нисколько,

живу года в хмельном приятстве;

Господь всеведущ не настолько,

чтобы страдать о нашем блядстве.



Не будь на то Господня воля,

мы б не узнали алкоголя;

а, значит, пьянство не порок,

а высшей благости урок.



Мне повезло на тех, кто вместе

со мной в стаканах ищет дно;

подлей, тем больше чести

кто с ним не заодно.



Святая благодать - влеченье к пьянству.

И не понять усохшему врачу: чем век

я приколочен временем к пространству, тому,

а сквозь бутыль - теку, куда хочу.



Никто на свете не судья,

когда к бутылям, тьмой налитым,

нас тянет жажда забытья

и боль по крыльям перебитым.



Мы пьем и разрушаем этим печень,

кричат нам доктора в глухие души,

но печень мы при случае полечим,

а трезвость иссушает наши души.



В любви и пьянстве есть мгновение,

когда вдруг чувствуешь до дрожи,

что смысла жизни откровение

тебе сейчас явиться может.



Не в том ли загадка истории русской

и шалого духа отпетого,

что вечно мы пьем, пренебрегши закускою

и вечно косые от этого?



Крутится судьбы моей кино,

капли будней мерно долбят темя,

время захмеляет, как вино,

а вино целительно, как время.



Какое счастье - рознь календарей

и мой диапазон души не узкий:

я в пятницу пью водку, как еврей,

в субботу после бани пью, как русский.



Одни с восторгом: заря заката!

Другие с плачем: закат зари!

А я вот выпил, но маловато,

еще не начал теплеть внутри.



Подвыпив с умудренным визави,

люблю поговорить лицеприятно

о горестных превратностях любви

России к россиянам и обратно.



К родине любовь у нас в избытке

теплится у каждого в груди,

лучше мы пропьем ее до нитки,

но врагу в обиду не дадим.



Я к дамам, одряхлев, не охладел,

я просто их оставил на потом:

кого на этом свете не успел

надеюсь я познать уже на том.



Когда однажды ночью я умру,

то близкие, надев печаль на лица,

пускай на всякий случай поутру

мне все же поднесут опохмелиться.



День, который плохо начат,

не брани, тоскливо ноя,

потому что и удача

утром спит от перепоя.



III. Вожди дороже нам вдвойне, когда они уже в стене



Во всех промелькнувших веках

любимые публикой цезари

ее самое впопыхах

душили, топтали и резали.

Но публика это терпела,

и цезарей жарко любили,

поскольку за правое дело

всегда эти цезари были.



Напрасно мы стучимся лбом о стену,

пытаясь осветить свои потемки;

в безумии режимов есть система,

которую увидят лишь потомки.



Сезонность матери-природы

на нашу суетность плюет,

и чем светлей рассвет свободы,

тем глуше сумерки ее.



Пахан был дух и голос множества,

в нем воплотилось большинство,

он был великое ничтожество,

за что и вышел в божество.



Ни вверх не глядя, ни вперед,

сижу с друзьями-разгильдяями,

и наплевать нам, чья берет

в борьбе мерзавцев с негодяями.



Ждала спасителя Россия,

жила, тасуя фотографии,

и, наконец, пришел Мессия,

и не один, а в виде мафии.



Нам век не зря калечил души,

никто теперь не сомневается,

что мир нельзя ломать и рушить,

а в рай нельзя тащить за яйца.



России посреди, в навечной дреме,

лежит ее растлитель и творец;

не будет никогда порядка в доме,

где есть не похороненный мертвец.



Как у тюрем, стоят часовые

у Кремля и посольских дворов,

пуще всех охраняет Россия

иностранцев, вождей и воров.



Сбылись грезы Ильича,

он лежит, откинув тапочки,

но горит его свеча:

всем и всюду все до лампочки.



В нашей жизни есть кулисы,

а за ними - свой мирок,

там общественные крысы

жрут общественный пирог.



В России так нелепо все смешалось,

и столько обратилось в мертвый прах,

что гнев иссяк. Осталась только жалость.

Презрение. И неизбывный страх.



Сын учителя, гений плюгавый -

уголовный режим изобрел,

а покрыл его кровью и славой -

сын сапожника, горный орел.



Наши мысли и дела - белее снега,

даже сажа наша девственно бела;

только зря наша российская телега

лошадей своих слегка обогнала.



Россия тягостно инертна

в азартных играх тьмы со светом,

и воздается лишь посмертно

ее убийцам и поэтам.



Еще настолько близко к смерти

мы не бывали, друг и брат.

Герой-стратег наш глобус вертит,

а сокращенно - Герострат.



Система на страхе и крови,

на лжи и на нервах издерганных

сама себе гибель готовит

от рака в карательных органах.



Господи, в интимном разговоре

дерзкие прости мои слова:

сладость утопических теорий -

пробуй Ты на авторах сперва.



Какая из меня опора власти?

Обрезан, образован и брезглив.

Отчасти я поэтому и счастлив,

но именно поэтому - пуглив.



В первый тот субботник, что давно

датой стал во всех календарях,

бережно Ильич носил бревно,

спиленное в первых лагерях.



Должно быть, очень плохо я воспитан,

что, грубо нарушая все приличия,

не вижу в русском рабстве неумытом

ни избранности признак, ни величия.



Смотрю, что творят печенеги,

и думаю: счастье для нации,

что русской культуры побеги

отчасти растут в эмиграции.





Для всех у нас отыщется работа,

всегда в России требуются руки,

так насухо мы высушим болота,

что мучаться в пустынях будут внуки.



Себя зачислить в Стены Плача

должна Кремлевская стена:

судьбы российской неудача -

на ней евреев имена.



Теперь любая революция

легко прогнозу поддается:

где жгут Шекспира и Конфуция,

надежда срамом обернется.



Египет зарыдал бы, аплодируя,

увидев, что выделывает скиф:

мы создали, вождей мумифицируя,

одновременно мумию и миф.



Кошмарней лютых чужеземцев

прошлись по русскому двору

убийцы с душами младенцев

и страстью к свету и добру.



Развивается мир по спирали,

круг за кругом идут чередой,

мы сегодня по части морали -

над закатной монгольской ордой.



IV. Сколь пылки разговоры о голгофе за рюмкой коньяка и чашкой кофе



У писателей ушки в мерлушке

и остатки еды на бровях,

возле дуба им строят кормушки,

чтоб не вздумали рыться в корнях.



Сегодня приторно и пресно

в любом банановом раю,

и лишь в России интересно,

поскольку бездны на краю.



Горжусь, что в мировом переполохе,

в метаниях от буйности к тоске -

сознание свихнувшейся эпохи

безумствует на русском языке.



Мы все кишим в одной лохани,

хандру меняя на экстаз;

плывет по морю сытой пьяни

дырявый циниковый таз.



Не славой, не скандалом, не грехом,

тем более не устной канителью -

поэты проверяются стихом,

как бабы проверяются постелью.



Весь немалый свой досуг

до поры, пока не сели,

мы подпиливали сук,

на котором мы висели.



Кишит певцов столпотворение,

цедя из кассы благодать;

когда продажно вдохновение,

то сложно рукопись продать.



Дай, Боже, мне столько годов

(а больше не надо и дня),

во сколько приличных домов

вторично не звали меня.



Таланту ни к чему чины и пост,

его интересует соль и суть,

а те, кто не хватает с неба звезд,

стараются навешать их на грудь.



Очень многие тети и дяди

по незрелости вкуса и слуха

очень склонны томление плоти

принимать за явление духа.



В себя вовнутрь эпохи соль

впитав и чувствуя сквозь стены,

поэт - не врач, он только боль,

струна и нерв, и прут антенны.



Боюсь, что наших сложных душ структура -

всего лишь огородная культура;

не зря же от ученых урожая

прекрасно добивались, их сажая.



Будь сам собой. Смешны и жалки

потуги выдуманным быть;

ничуть не стыдно - петь фиалки

и зад от курицы любить.



Не узок круг, а тонок слой

нас на российском пироге,

мы все придавлены одной

ногой в казенном сапоге.



Боюсь, что он пылает даром,

наш дух борьбы и дерзновения,

коль скоро делается паром

при встрече с камнем преткн
1



Бесплатно скачать книги в txt Вы можете тут,с нашей электронной библиотеки:)
Все материалы предоставлены исключительно для ознакомительных целей и защищены авторским правом. Если вы являетесь автором книги и против ее размещение на данном сайте, обратитесь к администратору.